«А я ведь такой не один!» Паранормальное детство

1-3

Я помню, как я учился говорить. Ещё в 9 месяцев я сказал первое слово, и слово это было «телевизор». Потом я надолго замолчал.

В рассказе «Помню, как я родился» я уже писал, как и почему решил усиленно учиться выговаривать слова. Отчаянное желание, чтобы эти самые «взрослые» поняли тебя, твои желания, твое недовольство и твои предложения по поводу совместной жизни. Объяснить, чего же хочешь именно ты, а не то, как они сами себе это представляют. Объяснить и рассказать о самом сокровенном, а главное — понять (!) друг друга.
Но вот это самое «понять», как оказалось, и было самым сложным. Даже умея сносно говорить и объяснять свои мысли и желания, но добиться понимания у взрослых оказалось порой просто невозможно. А всё потому, что взрослые абсолютно уверены, что они лучше знают и понимают, что нужно в жизни всем вообще и конкретно тебе лично. А все возражения и доводы против этого воспринимают в лучшем случае с ироничным сомнением, но часто просто с категоричным: «Нет! Надо так и так! А вот это — эдак!», и то, и сё, и так далее, и тому подобное… И маленькие дети, видя свою неспособность что-то доказать взрослым, начинают устраивать им припадки и истерики, не щадя головы своей, биться ею об стену или кататься по полу и орать дурным голосом. И, надо сказать, часто, вырастая припадочными эгоистами и истериками, иногда все-таки добиваются своего.
Но это был не мой путь. Я вообще в детстве был очень спокойным и некапризным ребенком. Лишь вздыхал и в каком-то грустном, да чего там, просто невыносимом отчаянии думал: «Ну когда же это кончится? Когда же я, наконец, вырасту? Сколько же ещё ждать?»
Когда взрослые люди говорят детям, что надо уважать и слушаться старших, так я только за! Кто же спорит?! Ведь дети и так верят своим родным и слушают их как последнюю инстанцию безо всяких доказательств их правоты. Верят и слушаются, хотя часто и не понимают их.
Взрослые, когда что-то требуете у ребенка, то и сами постарайтесь хотя бы понять вашего малыша, поставьте себя на его место, чтобы ваше требование или утверждение были ему понятны. Не ленитесь объяснять, желательно подробнее, ну, или как сможете. А то часто получается как в том анекдоте: «Папа, а почему трава зеленая? А где умирают птицы? А почему звезды не падают?» А на все вопросы в ответ радостное и оптимистичное: «А кто его знает! Но ты спрашивай, сынок, спрашивай. Кто же тебе объяснит, как не отец родной?»
Лично мой отец никогда не жалел времени посидеть и объяснить тот или иной вопрос, но когда считал, что вопрос слишком «взрослый», то говорил: «Не журись, сынок, подрастешь — узнаешь». А я все гадал и прикидывал, насколько же надо подрасти: на месяц, на год, на 15 см? Гадал и не понимал: а почему не сейчас?
Конечно, не всё маленькие дети могут понять, но вы объясняйте им все равно как можно подробнее и понятнее, а уж они что смогут, то и поймут. А то все эти: «Что за вопросы «зачем?» «почему?» Ты еще малый и все равно не поймешь. А я старше, я умнее!»
Ну куда это годится?! Умнее? Ага, как же! Так и хочется сказать: «Алло! Голуба, а если тебе самой Бог не дал? И что теперь?» Иной раз смотришь на старика: беззубый, лысый, немощный, а гора прожитых лет уже напрочь раздавила сознание, ведь через минуту не помнит, что сам говорил. А все туда же: «Я старше, мне виднее!» Ну как же так?
Вообще-то у меня было, если можно так сказать, очень теплое, ну просто солнечное детство. Любящие, родные, и вообще все казалось таким светлым и замечательным. Если бы только не это недопонимание, а еще хуже недоверие. Все эти «не выдумывай!», «не сочиняй!», «не фантазируй!»… А мне так хотелось им сказать: «Ну почему же вы не верите мне? Я ведь верю вам всем сердцем и никогда ничего не подвергаю сомнению. Так почему же вы мне не верите?» Мне столько хотелось им рассказать. И ведь было что.

Я думаю, что каждый человек, если хорошенько покопается в своей памяти, то может без труда вспомнить не один и не два необъяснимых, «чудесных» случая из своей личной жизни. Лично со мной с самого раннего детства происходило таких «чудес» очень много, но по малолетству я не знал, что «такое» вообще невозможно и даже, наоборот, думал, что со всеми происходит нечто подобное. А потому никогда не пугался и не удивлялся таким случаям. И уж точно не старался забыть их.
Да и что такое чудо? Кто может вразумительно объяснить это? Еще в IV—V в.н.э. Блаженный Августин утверждал, что чудеса не противоречат законам природы, они противоречат лишь нашим представлениям о законах природы. И ведь совершенно верно. Еще каких-нибудь 200 лет назад не было ни радио, ни телевидения, и скажи людям того времени, что человек долетит до Луны, то кто бы поверил? Если не сожгли бы на костре, то закрыли бы где-нибудь навсегда. И это только 200 лет назад, а что говорить про 1000—1500 лет?!
Вот недавно в статье Николая Балакирева «Серебряный туман, или Эффект замедленного времени» прочитал, что в экстремальных ситуациях, в момент смертельной опасности у человека проявляются феноменальные способности. О природе которых ученые до сих пор не могут прийти к единому мнению: то ли человек способен в такие моменты замедлять время, то ли его способность восприятия окружающего мира возрастает настолько, что время как бы останавливается.
А вот что я помню из детства. Но сразу хочу сказать, что ни о какой смертельной опасности или экстремальных ситуациях здесь речи не будет. А даже наоборот — все случаи происходили как раз, когда находился в очень благодатном расположении духа. Когда душа пела и радовалась беспричинно, просто потому что ясный день, светит солнышко, а сама жизнь такая прекрасная-прекрасная. А в детстве никаких особых стимулов для этого и не нужно, достаточно просто выйти всей семьей на прогулку. Ну чем не повод для праздника? Притом что недалеко от нашего дома был пустырь, заброшенная вада (пересохший оросительный канал), а еще дальше — небольшая березовая роща. Для ребенка, росшего в городской квартире, этот природный оазис был просто рай земной.
Вот здесь на лоне природы со мной чаще всего и случались эти самые «провалы в тишину», как я их называл. Я тогда ничего не знал об «эффекте замедленного времени», или о «серебряном тумане», как это называют восточные единоборцы, а просто проваливался в тишину. Хотя знакомый Николая Балакирева очень точно описал это состояние: и туман по периферии зрения, и сверкающие блестки, и очень необычный угол зрения (хотя лично я чаще всего видел именно глазами, но иногда как бы сбоку из груди); а главное — полная, просто абсолютная тишина, лишь где-то далеко-далеко весьма приглушенный хрустальный звон.
Провалы эти всегда случались спонтанно, вдруг. Бац! И бабочка, только что мельтешащая крылышками с невероятной скоростью, вдруг как бы застывала в воздухе, и лишь очень внимательно присмотревшись, можно было заметить, что крылышками она все-таки шевелит, но только очень-очень медленно и так же медленно шевелит лапками и хоботком. Да и не застыла вовсе, а просто очень медленно продолжает свой полет. И самое удивительное, что и бабочка, и цветок, к которому она летит, как будто увеличились во много раз и все, даже самые мельчайшие детали, можно рассмотреть очень подробно. И еще.
В какой-то момент понимаешь, что цветок такой же живой, как и сама бабочка. Если в обычном состоянии мне это и в голову не приходило, то сейчас ты видишь, что он не только чувствует и воспринимает окружающий мир, но и передает свои чувства другим цветам и всяким растениям и насекомым. И вовсе не безжизненно колышется на ветру, а именно осознанно — то сокращаясь, то вновь раскрываясь, распространяет вокруг себя не только аромат, но и не знаю, как это правильно назвать… от каждого цветка расходятся еле-еле заметные кольца с едва уловимым каким-то хрустальным звоном. И испускает их цветок не хаотично, а именно в нужном ему направлении. Вот так каждый цветок общается с окружающими растениями, а также всякими бабочками, пчелами и мошками, как бы говоря: «Вот я уже полон нектара. Добро пожаловать!»
Это, конечно, все очень грубо и упрощенно, и я прошу прощения, но описать то, что чувствуешь в таком состоянии, у меня просто не хватает ни ума, ни умения, ни фантазии. Просто в какой-то миг ты понимаешь, что все вокруг не просто шелестит, жужжит и стрекочет, но все существа этого многообразного мира общаются между собой и только ты не участвуешь в этом общении. А все эти многочисленные травинки и былинки, букашки и таракашки — не просто окружающий фон, а живая среда, где все общается со всем. И сейчас ты лишь на краткий миг имеешь возможность приобщиться к этому миру. Но стоит только вернуться в «нормальное состояние», и ты вновь будешь лишен всего этого.
Кстати, о возвращении в нормальное состояние. Это совсем отдельная тема. Конечно, ты сам не можешь видеть себя со стороны в момент провала в тишину, но это не значит, что тебя не видят другие. А видят они следующее: сидит их чадо с каким-то дураковато-восторженным выражением лица и смотрит куда-то зачарованным и счастливым взглядом, то ли на бабочку, то ли на цветок и совершенно ни на что не реагирует. И хорошо, если думают при этом: «Ну, ничего, сейчас сам вернется в действительность». Конечно же, ты возвращаешься. И тогда весь этот зачарованный мир всегда неожиданно, вдруг, в один миг наполняется шумом и гулом. И ты, очнувшись, лишь с сожалением понимаешь: «Оп-паньки! Опять все прошло».
Но бывает и так. Представьте, что вы спите и вам снится что-то волшебное, удивительное… И вдруг вас хватает что-то огромное, и весь мир взрывается оглушительным грохотом всевозможного шума и звона. А тебя сначала со всего маха бьют об стену, а потом окунают в ледяную воду. И ты, совершенно очумелый и растерянный, вдруг понимаешь, что это не огромное чудовище, а родное, радостно смеющееся и целующее тебя лицо. И что тебя уже несколько минут зовут, а ты никак не реагируешь, и что… В общем, обижаться не на кого. А весь тот волшебный мир лопнул в одно мгновение, как мыльный пузырь. Будто ничего и не было. И лишь оставалась какая-то грусть-печаль, что я чего-то не успел увидеть, чего-то понять, а может, спросить, но у кого? И оставалась только слабая надежда: «Ну, ладно. Может быть, в следующий раз».

Вообще-то детские горести-печали, как и радости, возникают из ничего, протекают очень бурно и так же быстро, как появились, так и проходят. В моем случае именно горести и печали всегда проходили незаметно, а вот чувство радости и какого-то невыразимого счастья, как мне тогда казалось, были со мной всегда. И совершенно не важно, был ли это солнечный летний день или хмурый, дождливый осенний, зимний, морозный или ясный, весенний, я всегда был одинаково счастлив. Правда-правда, ну просто всегда! Конечно, были и грусть, и огорчение, но все это казалось таким незначительным на фоне переполняющего всю грудь и сердце, да так, что казалось и вдохнуть невозможно, абсолютного счастья и радости. Вот это самое чувство и не давало мне долго грустить и печалиться.
И еще. Я совсем не умел злиться. Конечно, бывали случаи, когда даже хотелось закричать: «Нет! Ну это уже вообще!» или что-то подобное, но это были такие незначительные моменты, что даже вспоминать не стоит.
А еще у меня с самого раннего детства была способность видеть у людей, как бы это правильно сказать, личину, что ли… Их истинную вторую натуру, как говорили греки, «альтер эго» — второе я. Это не происходило постоянно, но очень часто я вдруг видел, как у человека немного отделяется его вторая копия, как бы полупрозрачная, но абсолютно точная. И копия эта, как правило, отвратительная, всегда отвратительная. Ведь недаром в народе появилось выражение «двуличный человек». Именно только у подленького, лицемерного человека проявлялась эта самая личина. Никогда я не видел ее у искренних, простодушных, открытых людей.
Я не знаю, как она появляется у людей, не знаю, как проявляется, да и видел ее не так уж и часто. Это могло быть где угодно: в общественном транспорте, просто на улице или у кого-то в гостях. Но вдруг человек, с виду искренний и открытый, рассказывающий или доказывающий что-то, с широко открытым чистым взглядом, как еще говорят, «на голубом глазу», ни с того ни с сего раздваивался, и проявлялась вот эта самая глядящая исподлобья ехидно ухмыляющаяся, очень неприятная личина.
И вот еще что. Как только я видел эту самую, истинную, натуру человека, как он тут же начинал запинаться и смущаться, оглядываясь, как бы не понимая, что же происходит. И хотя я был совсем малец и даже объяснить не мог бы, что происходит, такой человек всегда безошибочно определял, откуда происходит этот дискомфорт. И тут же начинал лепетать что-то несуразное, типа: «А почему дети здесь? Уберите ребенка, ему еще рано!» Ну, или еще какую-то лабуду. А когда ему резонно отвечали, что я еще слишком мал, чтобы понимать, и вообще с чего вдруг должны убирать ребенка, мол, пусть сам убирается, то обычно он или замолкал, злобно поглядывая на меня, или именно убирался куда подальше. А окружающие все не могли понять, что же такого ему мог сделать такой славный малыш. Но я точно знал, с чего это он психует и злится. А как только я научился более-менее сносно говорить, то тут же принялся выводить таких людей, как говорится, на чистую воду. Правда, сразу же, буквально после первых курьезных скандалов (я ведь не мог вразумительно объяснить, почему тетя эта говорит неправду, а этот дядя плохой) понял, что с разоблачениями надо завязывать. Да и способность эта проявлялась все реже и реже и к 4 годам уже совсем, как мне тогда казалось, прошла.

Но был еще один случай, и было это уже лет в 7, как раз перед школой. А дело было так.
Первый этаж нашего дома занимал магазин «Росинка». Это и галантерея, и канцелярия, и парфюмерия, и бытовая химия, и посуда и т.д. А еще был «Детский мир». Зашли мы с мамой как-то в этот магазин, что-то мне надо было купить, то ли сандалии, то ли еще чего, не помню уже. И в игрушечном отделе видим такую картину: валяется на полу в истерике и надрывно орет мальчишка лет 5—6, а его мамаша, вся смущенная и растерянная, пытается то ругать его, но уж как-то неуверенно, то уговаривать, что, мол, денег нет и она не может купить ему какую-то игрушку.
Это был будний день, и людей в магазине было не очень много, но все как будто отложили свои дела и наблюдали эту отвратительную сцену. А пацан не просто орет в истерике, а, будто в дурном припадке, еще колотит руками и ногами по полу и от натуги стал уже совсем какого-то бордового цвета, и кажется, что его вот-вот разорвет на части.
И вдруг… Я вижу его личину. Да-да, самую обычную отвратительную личину. Валяется этот припадочный, а рядом он же, только как бы прозрачный и улыбается так недобро и ехидно, а главное, что он совершенно спокоен и вся эта истерика — лишь показательное выступление. И первое, что хочется — подойти и дать этому хитрецу в ухо. Чтоб над матерью так не издевался, она же, бедная, сейчас в обморок упадет от волнения. А второе: я вдруг четко понимаю, что ничего подобного уже лет с 3-х—4-х никогда не видел и уже думал, что никогда и не увижу. И уже совсем обалдел, когда услышал спокойный голос рядом со мной: «Он уже совсем себя не помнит. Вот и вытворяет такое». Резко оборачиваюсь, еще надеясь, что это все же не мне, но вижу паренька метрах в трех от меня, примерно моего ровесника, который не только смотрит именно на меня, но и явно ко мне обращается. Но я ведь ничем не выказал того, что на самом деле вижу. И первая мысль в голове: «А как же он узнал? Ё-моё! Так я не один такой «странный»?!»
И уже хотел подойти познакомиться и порасспросить, как вдруг обратил внимание на женщину, стоявшую рядом с мальчишкой. Она как-то уж слишком пристально смотрела на нас и, как мне показалось, устало и измученно, что ли. А мальчик, схватив её одной рукой и другой показывая на меня, начал горячо полушепотом ей говорить: «Вот, мама, смотри! Мальчик тоже видит. Ну точно! Ты посмотри. Я же тебе говорил. Ну посмотри!»
Однако женщина, глядя на меня как-то виновато и даже испуганно и все повторяя: «Да-да, конечно. Конечно, да-да», взяла мальчишку за руку и быстро увела из магазина. А я все стоял и с сожалением и даже каким-то отчаянием смотрел, как они выходят из магазина. И в первом порыве хотел было догнать и все объяснить, но тут же остановил себя, не по-детски понимая, что она очень любит своего сына и именно поэтому прикидывается такой непонятливой, такой непробиваемой.
А тут еще моя мама с расспросами: «Что там такое? Куда ты смотришь? Вон лучше посмотри, что мальчишка вытворяет. Ой-ёй! Сколько же сраму матери, ну как же так!?» А я раздумывал, стоит ли ей рассказывать, но решил не пугать её (она ведь тоже боялась «таких» моих разговоров) и ничего не сказал.
Но вдруг так психанул, а это было для меня вообще несвойственно, и не сходя с места, как бы на расстоянии как долбанул эту наглую личину по голове, что она отлетела, а потом в мгновение ее затянуло в мальчишку.
Я и сам ничего не успел сообразить, как же это произошло. Но мальчишку как бы парализовало, он на секунду застыл, как замороженный, а потом вдруг обмяк. Весь красный, шатаясь и отдуваясь, встал и будто ничего не соображая, стоял и оглядывался по сторонам, а потом, стыдливо глядя в пол, подошел к матери и взял ее за руку. А она, бедное создание, виновато поглядывая на окружающих, то кивая, то пожимая плечами, как бы извиняясь за отвратительную сцену, уже целиком была погружена в свое ненаглядное, обожаемое чадо. Так смотреть на человека могут только преданные собаки и беззаветно любящие матери.
Но меня уже не волновали ни мамаша, ни ее чадо. В голове лишь пульсировала одна мысль: «А я ведь такой не один. Нет-нет, дорогие мои, я такой не один!»
Олег Волков
e-mail: volkoff65@mail.ru

Добавить комментарий